Mr. Nobody («Господин Никто»), режиссёр Жако Ван Дормaль, 2009
Всё в нашей жизни определяется выбором — и чередой случайностей. В уравнении слишком много неизвестных, и наша воля может сыграть меньшую роль, чем упавшая на окно снежинка. И бо́льшую, чем поток астероидов, разрушающих космический корабль. Просчитать финал игры никому не позволено. Кроме человека по имени Немо Пустота, последнему смертному на бессмертной Земле. Ему сто восемнадцать, он уже выиграл и теперь хочет выяснить, что за партию сыграл.
Режиссёр Жако Ван Дормаль сводит все сценарии жизни Немо к десятку вариантов. В некоторых ветках Немо проживёт долгую жизнь, в некоторых — пойдёт на корм рыбам или получит пулю в лоб. Одна из веток станет экранизацией повести Немо-писателя, где он совершает путешествие на Марс.
На это путешествие ушла половина 60-миллионного бюджета фильма, и выглядит оно на все 90. Логика космических сцен безупречна — начиная от стыковки кораблей и заканчивая дизайном камер для заморозки, где за телами пассажиров следят специальные автоматы. Но техника для Ван Дормаля вторична. Он хочет заставить нас сопереживать всем Немо сразу. Марсианская ветвь — пример того, как вместо умножения у «Господина Никто» получается деление. Марс напоминает тематический парк, Westworld с орбитальным лифтом, где даже гостей заменили на андроидов. Немо Пустота в исполнении Джареда Лето — не человек (что не раз подмечают женщины, которых он любит). Он обёртка пустоты, которую только предстоит наполнить содержанием.
Нечто похожее Дэвид Линч изобразил в «Твин Пиксе», но разница между живым и пустым у Линча очевидна сразу же. Лето играет пустоту и наполненность одновременно, и удаётся ему скорее первое. Правила игры с воспоминаниями до того запутанны, что он вынужден довольствоваться ролью наблюдателя за самим собой. В детстве Немо умеет предсказывать будущее. Затем дар предсказателя исчезает, и Немо начинает перемещаться между воплощениями, переходит от одной супруги к другой, забывает имена детей. А его финальное, 118-летнее воплощение и вовсе не подчиняется никаким законам.
Ван Дормаль хитроумно списывает отсутствие правил на фантазию девятилетнего ребёнка, который якобы становится творцом мира. На деле творец — сам режиссёр, который выступает в роли художника-диктатора. В его конструкции герои лишены голоса, и вершина молчаливой тирании — сонный мир с клетчатыми жилетками и красными машинами, который собран из «Тёмного города» Алекса Пройаса и светлой Ранчо Розы из третьего сезона «Твин Пикса». «Господин Никто» даже заимствует сцену из «Тёмного города», где герой выходит за стену поселения и видит нечто настолько невероятное, что всякая вера в реальность теряет смысл. Никакой реакции у Немо это не вызывает. Да и зачем? Сегодня ты видишь водяные кубы, а завтра — Внутреннюю Монголию.
«Этих научных трудов я не понял, но в них была удивительная научная поэзия…» — говорит режиссёр в одном из интервью. Называть «Господина Никто» экранизацией теории струн или принципа неопределённости Гейзенберга по меньшей мере странно. Это скорее воплощение притчи о буридановом осле, где осёл, отказываясь сделать выбор, вместо голодной смерти обретает истинное счастье. «Пока ты не выбираешь, всё возможно!» Зачем выбирать из трёх девушек, если можно выбрать сразу трёх? Было бы любопытно посмотреть на такую версию развития событий.
У Ван Дормаля, однако же, другие планы. В его вселенной должна остаться всего одна ветка. Мистическая сила навсегда связала влюблённые сердца. Достаточно нарисовать кружок рядом с маяком, и женщина услышит зов мужчины. Слащавая романтика неуклюже переплетена с лекциями о Большом Взрыве, и остаётся удивляться, как точно и чувственно здесь показана любовь подростков. Юные Анна и Немо, Джуно Темпл и Тоби Регбо, демонстрируют на экране столько страсти, что их старшие воплощения, Диана Крюгер и Джаред Лето, в сравнении кажутся пресными, как океан из кубиков.
Эти кубики и составляют лицо «Господина Никто», и конструктор, из которого Ван Дормаль возводит здание, оказывается важнее самого здания. В нём есть умело отделанные комнаты, но они не производят впечатление целого; режиссёр будто экспериментирует, сталкивает между собой элементарные частицы в разных сочетаниях, а результаты подгоняет под нужды своих романтических концепций. Приписывать фантазии о счастливом браке девятилетнему герою — фальшивка космических масштабов. Для пропаганды моногамии не стоило снимать эпос о повёрнутой вспять энтропии. Было достаточно непритязательной мелодрамы с поцелуями под первым снегом.
