«Смертная казнь через повешение» (Kôshikei), реж. Нагиса Осима, Япония, 1968
Р — кореец, но в Японии он называет себя Шизуо К. Он получает образование в хорошей школе и пытается вырваться из семейной нищеты. Без видимых причин он совершает два изнасилования и убивает одну из своих жертв. Р приговорён к казни, он не стыдится своего преступления и рассказывает о нём в хвастливых подробностях. Он дрожит и вырывается, когда его ведут на казнь. Но после повешения не умирает, а обретает покой, становится воплощением выдуманного японского имени. «Шизуо» в переводе — тихий герой.
Режиссёр Нагиса Осима в юности изучал политологию в университете Киото. Членство в радикальных левых кружках стало одной из причин, приведшей его в кинематограф: работу по специальности он найти не мог и стал ассистентом режиссёра на токийской киностудии. Политическая направленность ранних фильмов Осимы выражена вполне прямолинейно, и «Казнь через повешение» — не исключение. Путешествие по Корее, которое режиссёр предпринял в начале 60-х, произвело на него огромное впечатление. Спустя двадцать лет после Второй Мировой дискриминация корейцев была для Японии обычным делом. Насильно перемещённые корейцы и их потомки жили в нищете и бесправии.
История корейского студента Ри Чин-ю, которую Осима первоначально хотел экранизировать безо всяких иносказаний, вызвала немало споров: режиссёр считал Ри одним из лучших представителей молодого поколения, несмотря на жестокость совершённого им злодеяния. Герой фильма отличается от прототипа, но его преступление осталось неизменным. Неизменно и наказание. Для его исполнения в тюрьме отведён дом. Одноэтажный коттедж, устроенный на американский манер.
Повесть о доме (рассказчик — сам режиссёр) похожа на вступление к документальному фильму о тюремном быте. Осима считает необходимым сообщить площадь каждой комнаты. Сцена казни — документальная инсценировка — идёт не по плану. Проснувшись после беспокойного сна, господин Р обнаруживает, что его достают из петли. Капеллан (Р — католик) заявляет, что душа казнённого уже на небе, а значит, молчаливый кореец вовсе не Р и заново казнить его нельзя. Режиссёр умело внушает зрителям доверие, а затем превращает команду обвинителей в эксцентриков, доводит их до откровенного безумия и добавляет в текст совсем уж фантастических деталей.
Произведение Осимы сравнивают с театром Брехта за смесь бытописательства с абсурдом и за странный, тёмный юмор. Повествование начисто лишено эмоций, и даже смерть не вызывает тревоги (о чём беспокоиться, если казнь может стать началом новой жизни?). Безропотный Р вынужден наблюдать, как врач, капеллан, прокурор и надзиратели инсценируют его преступления и воссоздают семейный быт. Они должны заставить его вспомнить, кто он и что совершил. А когда пребывание в доме становится невыносимым, Осима выпускает героев в город, где их бесчинства не вызывают у случайных свидетелей (да и у нас) ни малейшего удивления. Органично звучит и речь Гитлера, будто по недосмотру вставленная в уличный шум.
Осиме недостаточно мысли о том, что казнь превращает тех, кто её исполняет, в хладнокровных убийц. Недостаточно и социальной драмы о корейце, который был лишён всего, — воровал еду, чтобы питаться, воровал женщин, чтобы любить. Фильм обогащается всё новыми смыслами: господин Р не просто жертва дискриминации, он ещё и жертва собственного воображения; только после казни он очнулся от сна и понял, что же совершил, смог отличить невоплощённые желания от реальных поступков. Наконец, обвинители возвышаются до уровня Нации. Не прокурор обвиняет Р и жаждет лишить его жизни — этого хочет вся Япония. Но Япония — никто, Р осознаёт свою невиновность, казнь несправедлива, а смерть необходима.
На таком уровне абстракций уже нет никаких запретов. Каждый может по-своему интерпретировать дважды ожившую сестру главного героя (в первом случае она даже не была сестрой), по-своему оценивать перемены обстановки и одежды. Дальше можно расчертить комнаты дома казней мелом и снимать фильм на большой чёрной поверхности — впрочем, как тогда изобразить двухуровневую камеру для повешенных? Язык кино для замысла Осимы то слишком богат, то слишком беден; реалистично экранизировать «В исправительной колонии» Кафки невозможно, потому что иглы, пишущие на человеческом теле, хорошо смотрятся только на бумаге. Обилие идей не воплотилось в адекватных образах, и «Казнь» можно разглядывать под любыми углами, — как трагедию об инцесте, комедию о бюрократах или притчу о Солнце. Не останавливаясь и не запинаясь, Осима завершает рассказ истории, которую не закончил придумывать. В конце всех — и особенно зрителей — поблагодарят за хорошо выполненную работу.