Сирия
Китай
Северная Корея
Иран
Венесуэла
Никарагуа
Боливия
Эквадор
Куба
Зимбабве
Беларусь
Россия

Резолюция готовилась Египтом и другими странами (всего более 70 стран-соавторов), призывает к мирному разрешению конфликта по сценарию Лиги Арабских Государств и не имеет отношения к «военному вторжению проклятых американских империалистов» и прочей. Цитирую NEWSRu.com, «Генассамблея решительно осудила «продолжающиеся массовые и систематические нарушения сирийскими властями прав человека и основных свобод» и призвала Дамаск «немедленно положить конец всем нарушениям прав человека и нападениям на гражданских лиц, обеспечить защиту своего населения, полностью соблюдать свои обязательства» по международному праву. Таковы положения, содержащиеся в резолюции по Сирии.»

В процессе одной из таких прогулок прошлой зимой родилась идея, которую осуществил я только зимой нынешней. Знакомьтесь — первый прозаический опыт. Текст, кроме журнала, вывешиваю для скачки в разных форматах. Для читалок.

Ночной_опрос.txt
Ночной_опрос.doc
Ночной_опрос.mobi (это для Kindle)

Ночной опрос

Полный текст ( ~70 т.з./20 страниц )

I

Двое полицейских грубо втащили Чарли в ярко освещённый зал суда. Пока шли по тёмному коридору, он успел разглядеть и лица, и нагрудные нашивки. Семёнов и Мирский. Всё те же.

Зал был велик и широк. Полицейские вместе с Чарли вошли через распахнутые двери, к ним спинами сидели посетители – мало кто даже повернулся, чтобы посмотреть на вновь прибывших – а с противоположной от дверей стороны располагалась обширная судейская трибуна, за которой заседали трое судей в мантиях. Столы у трибуны занимали служащие в мантиях чёрных и серых цветов. Всё остальное пространство пересекали ряды грузных деревянных скамеек без спинок.

Проход между скамьями разделял зал на две неравные части. Почти все посетители заняли скамьи слева от прохода, в центре, где было лучше видно судей. Справа, в меньшей части зала, сидело всего несколько одиноких гостей. Окна в левой стене пропускали в зал ночную темень. Ни огонька, ни силуэта, как если бы за стёклами висела чёрная непроницаемая ткань.

Полицейские провели Чарли вперёд, до судейских трибун. Отпустили его, вернулись и сели на предпоследнем ряду по сторонам от прохода. В двери раздался щелчок – её заперли снаружи. О побеге думать не стоило. Другой выход у судейских столов караулил вместе с секретарями ещё один полицейский.

Сердце билось часто. Чарли этого и ждал, но как уследить за сердцем? Дюжина рядов скамей: горожане переговаривались друг с другом, листали журналы, книги, не обращая на него особенного внимания. Чарли тщетно пытался разглядеть знакомые лица. Наблюдать за судом собралось больше полусотни человек. Самых разных возрастов, и все пришли сюда в тёплой одежде. А собрались ли они для Чарли? Может, будет что-нибудь поинтереснее после него, а может, было?

Судьи сидели за высокими столами на небольшом возвышении. Председатель, самый старший, солидный и самый крупный из троих, всё время бессодержательно перебирал бумаги на столе и на появление Чарли никак не реагировал. В стене над председательским местом – два крупных штыря, в обычном суде здесь должен был висеть городской герб. Хотя в этом зале вряд ли предусмотрены гербы.

Один из двух других судей, крупный грузный мужчина лет пятидесяти, усердно что-то записывал, хотя по делу записывать было нечего. Второй, того же примерно возраста, с лысиной и модными очками, внимательно оглядывал пришедших.

Чарли на всякий случай запомнил помещение. Жёлтые стены. Потолок, отделанный белой плиткой из стружки с ритмично расположенными круглыми чёрными отверстиями, то ли для украшения, то ли для акустики. На потолке – лампы дневного света. Обычные светящиеся коробы, те же самые, что были в этом зале с самого момента постройки, разве что трубки заменены на более новые, яркие. Свет казался слишком ярким – может быть, сказалось пребывание во тьме, в угрюмой камере и неосвещённом коридоре. Некоторые трубки поблёкли, потемнели, но глаз быстро привыкал к несовершенству.

Чарли подозвал к себе секретарь, молодой человек лет двадцати пяти: «Привет, меня зовут Павел», – не без удовольствия сообщил он, – «Вы должны занять своё место рядом с адвокатом». – «У меня есть адвокат?» – спросил Чарли, – «Да, разумеется, вам по закону полагается защита, и суд назначил вам адвоката. Это Данилевский, очень достойный человек», – показывал Павел. Адвокат был пожилой, статный, с богатой седой шевелюрой мужчина в тёмной мантии, который занял за столом напротив председательствующего судьи одно из четырёх мест. Рядом с адвокатом расположились ещё два человека в точно таких же мантиях: один – лет сорока пяти со скромным лицом, и второй – молодой, с прилизанными волосами и лицом студента, нерешительным и уставшим. Чарли решил, что это прокуроры. Он прошёл к Данилевскому, и двое других стали наперебой с ним здороваться.

– Здравствуйте, господин Волхов! Здравствуйте! – они встали с мест, Данилевский многозначительно к ним повернулся, не обращая на Чарли ровно никакого внимания.

– Сегодня господина Волхова защищаю я, – громко и почти грубо произнёс адвокат.

– Нет, его буду защищать я, – ответил молодой.

– Мы же договорились делать всё вместе! – сказал его старший сосед.

– Договорённость аннулирована, – торжественно произнёс молодой и продолжил, – Я уже готов к этой работе, я пытался доказать!..

– Меня вы, значит, забыли? Уже поделили моего клиента? Нет, господа, так дело не пойдёт! – заявлял в ответ Данилевский.

Кто же был обвинителем, подумал Чарли. За адвокатами, ближе к окнам был ещё один стол поменьше. За ним – пара мужчин в чёрных френчах. Они сидели на обычной скамье, как обычные гости (адвокатам и секретарям полагались стулья), спины их были строго вытянуты, хотя все вокруг сутулились и сидели как кто горазд.

Адвокаты продолжали неспешно ругаться, а судьи занимались своими делами. Чарли устал, он просто сел на своё место с краю стола справа от Данилевского, и это как будто поумерило пыл коллег адвоката. Сошлись на том, что защитником всё-таки будет Данилевский. Но два других адвоката остались на местах. Чарли вежливо дождался завершения дискуссии.

– Скажите, а что сейчас будет? – спросил он Данилевского.

– Вас будут судить, конечно же. Я буду объяснять, что делать на каждой стадии. Ни о чём не нужно беспокоиться, я видел тысячи таких процессов.

– Тысячи? – удивился Чарли, – А сколько времени?

– Начало четвёртого утра – уже довольно поздно, – сказал Данилевский. – Но ничего страшного.

– Не смешите. У меня есть право сообщить родным, есть право найти своего адвоката. Откуда я знаю, кто вы? Как мне определить, кто из вас троих лучше?

– А вам-то зачем определять? Мы же не зря школу заканчивали, чай, знаем не хуже вашего, господин Волхов. Кто из нас лучше, кто хуже, а кто вообще ничего не значит.

– Да какое мне дело, кто из вас что значит? Вы мне ничего не объяснили. Пусть тогда те объяснят.

– А нам что за дело? – сказал из-за спины Данилевского молодой, который сидел ближе.

– Вас назначило государство, – не унимался Чарли и негромко продолжал, – Мне хотелось бы связаться с родными. То, что случилось, – не более чем недоразумение и самооборона, мне нужна качественная защита, они нашли бы кого-нибудь. Почему меня так ночью судят, что это за практика? Так же нельзя, надо назначить дату, предупредить всех! Почему все эти случайные люди здесь, а никого из тех, кого я знаю, нет? Семьи нет. Друзей нет. Они все пришли бы, только бы позвать! Но мне же ничего не позволяют. Это нарушение моих прав.

– Возможно. Мы подробно выясним, – ответил Данилевский.

– Что выясните? Всё же просто! Они имеют право запрещать мне звонить? – Данилевский молчал. – Имеют или нет? Вы вообще адвокат или кто?

– Спокойнее. Я вижу, вы человек разумный. Никто не запрещает вести процесс ночью. А если телефона нет, то как позвонить?

– И у вас нет телефона?

– И у меня нет. И в суде здесь нет.

– Вы уверены? Может быть, секретарь… – и Чарли начал было подниматься с места, но Данилевский удержал его за рукав.

Секретарь, тем временем, принёс председательствующему судье какую-то бумагу. Судья пробежал глазами текст и заговорил, обращаясь к Чарли, но даже имени не назвав.

– Расскажите суду, за что вас задержали.

– Простите, ваша честь, я хотел бы подать жалобу. Мне не дают общаться с родственниками. Не дают выбрать адвоката. Меня задержали и изолировали от мира! Никто даже не знает, где я! Никого не…

– Откуда вы знаете? – недоумённо сморщив лоб, прервал его судья.

– Откуда что? – смутившись, повторил Чарли.

– Откуда знаете, что никто не знает, где вы? Возможно, всем сказали, но никто не пришёл, – строгое лицо судьи расплылось в доброй, нежданно отеческой улыбке.

– Все бы пришли. Они бы пришли!

– Ха-ха! Предположим. Но никто не запрещает нам проводить процесс без определённых вами людей. А технических средств вроде работающего телефона у нас нет. У кого-нибудь в зале есть телефон? – ответа не было, судья другого и не ждал, – И давайте оставим решение формальных вопросов на другое время.

– Что за другое время? Вы будете судить меня сейчас? – спросил Чарли.

– Да.

– Тогда как мне защищаться?

– У вас есть грамотный защитник. Он вам поможет.

– Кто обвинители? Какие обвинения? Как ваши имена?

Судья снова улыбнулся широко открытой улыбкой.

– Здесь мы вас опрашиваем, а не вы нас. Нам сейчас важно выяснить суть дела. Вы готовы рассказать?

– Мне рассказывать? – Чарли наклонился к Данилевскому.

– Да, разумеется. Сэкономьте время, правдивый рассказ позже пригодится.

– Вы ведь уже знаете, что случилось? Как мне действовать? – Чарли не считал себя особенно пугливым, но положение дел приводило в смятение.

– Что случилось, я не имею понятия. Говорите правду. Не пытайтесь ничего утаивать, всё равно всё узнают.

– Вы будете говорить? Вас ждут, – не отрываясь от тетради сказал судья, который всё время записывал.

– Да, давайте начинать опрос. Господин Волхов, вы готовы? – спросил председатель.

Чарли сел.

– Да.

– Расскажите о событиях, из-за которых вы сюда попали.

II

– Рассказываю. По вечерам мы с Лерой – это моя подруга – любили гулять по обширному саду на северо-восточной оконечности Керемана. Мы живём там неподалёку. Этот парк называется по-разному, кто-то называет его просто Лесом, кое-кто – Восточным садом или парком, но старое, официальное название давно не используется, и я сам, хотя чуть-чуть изучал его историю…

– Погодите, – прервал его судья, – нам не важны детали такого рода. Расскажите, пожалуйста, про то, что случилось вчера вечером, 4 февраля.

– Да, ваша честь. Мы с Лерой вышли на прогулку около девяти вечера. В это время уже совсем темно, но мы обычно выходили в сад как раз тогда, когда становилось темно.

Мы вошли в сад через старые ворота, расположенные на Волохонской улице, а дальше просто шли вперёд довольно случайным маршрутом. Мы уходили далеко, иногда даже заходили в заброшенные части города за садом. Место, которое называют Район. Мы ведь и сейчас в нём, разве нет? Ни разу мы никого там не встречали, но в безопасности там тоже себя не чувствовали. В тот день мы тоже зашли в заброшенный город, недалеко, ходили среди полуразрушенных домов. Когда мы оттуда уходили, было уже около десяти, наверное, одиннадцатый час. Мы должны были прийти домой где-то к половине двенадцатого. Мы неспешно шли по дорогам сада – там редко убирали снег, но он был утоптан, хрустел хорошо и не проваливался. Работающих фонарей в той части сада почти нет – да их нет и там, где пытались чинить. Но фонарей и не нужно, без света глаза лучше привыкают к темноте. Вокруг был нетронутый, блестящий белый снег, и совсем не было людей – ни души – …

Чарли подумалось, пока он вспоминал, что в суде все детали не нужны, но он не мог обойти некоторых слов, которые на языке вертелись.

– Мы держались за руки. Мы, разумеется, были в перчатках, мороз пятнадцатиградусный, но мою руку согревало и убаюкивало присутствие Леры рядом. Мы болтали о каких-то глупостях… Мы спокойно шли по ночной дороге и говорили, вокруг не было, повторяю, совершенно никого, а вокруг нас обширная поляна, окружённая густым лесом со всех сторон, дорога её пересекает, а на поляне несколько деревьев, два старых дуба растут друг напротив друга у дороги, и вдруг –

– вдруг из-за дубов, когда мы с ними почти поравнялись, выскакивают двое мужчин в тёмной одежде, длинных пальто, в шапках, один из них выхватывает из кармана пистолет и стреляет в воздух, а другой кричит – «Стоять!». Мы сначала опешили, а потом думали убежать, но наши новые компаньоны думали точно так же: они сразу нас отговорили. «Мой спутник метко стреляет», – сказал тот, кто до того кричал «стоять», он был пониже ростом, – «И я бы не советовал вам бегать – тут вокруг никого нет, некого звать на помощь, и, пока вы убежите с поляны, мы вас десять раз подстрелим». Я эти слова хорошо запомнил. «Зачем мы вам? Вы – убийцы?» – Лера у них спросила, она тоже испугалась, хотя девушка не робкого десятка. Наивным таким голосом спросила, она умеет.

«Мы – психологи», – ответил тот же, кто говорил раньше. Второй молчал и рассматривал пистолет, хотя крепко держал рукоять и целился прямо в меня. «Мы изучаем реакцию людей на службу в армии Республики Кереман. Скажите, господин Волхов, вы бы хотели служить в армии?»

Шорох толпы понемногу стих: все слушали Чарли.

– Так и сказал – господин. Мы с Лерой удивились и решили, что эти люди какие-то ненормальные. Конечно, оружия в нашем городе найти непросто, но мало ли где его могли сыскать такие сумасшедшие? В общем, не были мы уверены, что патроны холостые. Страшно. А сами понимаете, темнота и холод, а эти типы выжидали нас за деревьями! А ещё мы довольно громко говорили, а кто знает, что они могли слышать? Было несколько неловко.

Поэтому мы шёпотом быстро договорились, что делать. А решили мы бежать и как-то напасть на этих людей, отнять оружие, а может, просто убежать в разные стороны, бегать петлями, чтобы не попали. А если один убежит, другой помощь позовёт. Как получится. Времени-то не было. А он нам говорит, – «Вы должны понять – нам очень важно! Мы заняты этой работой, чтобы найти людей, кто честно ответит на наши вопросы. Мы должны понять, почему никто в городе не хочет идти служить даже за деньги. Ведь войн нет. Кроме того, нам нужны по-настоящему храбрые новобранцы, а где ещё найти храбрецов, как в городском парке ночью?» Может, он не сказал «храбрецы», но было что-то в таком духе.

Тут я побежал вправо, дугой к тому, кто был с пистолетом, а Лера – к тому, кто говорил. Мужик с пистолетом не стрелял в меня. Я толкнул его в снег, он упал, удивился, по-моему, как-то посмотрел на меня жалобно. Пистолет он всё в руке держал, а когда упал, рука с пистолетом в снег провалилась, как неживая – а я перешагнул через него и пистолет у него взял, он даже не удерживал. Потом я назад отбежал, направил пистолет на того, кто говорил с нами, потом на того, кого сбил с ног. Тот уже вставал и отряхивался. А рядом с тем, кто говорил, Лера стояла, не знала, что делать, раз у меня пистолет. А тот, кто говорил, был тоже растерянный.

– А что собиралась делать Лера? В чём был план? – спросил председатель.

– Если второй оружие достанет, она должна была попробовать его обезвредить, задержать. Не дать ему оружие достать, не дать курок взвести. Да что-нибудь! И вот мы стоим на месте и тот, первый, кого я сбил, он встал уже и идёт ко мне, а я взял и выстрелил вниз, я думал, просто запугаю, а я попал.

– А он говорит, что шёл медленно и стреляли вы в него целенаправленно», – ответил судья, – Ладно. Продолжайте рассказ.

– Это же самое главное! – Чарли повернулся к адвокату. – Ну, что вы думаете? – тихо спросил он.

– Вы много лишнего болтаете, как будто вас кто-то записывает. Никто не записывает, всем всё равно, – устало ответил адвокат.

– А что говорить-то?

– Да говорите, что хотите.

– Давайте не затягивать, – прервал их судья.

– Да, я был напуган, думал, что тот, кого повалил я, он злой сейчас и набросится на меня, а они же крепкие были, высокие – я не сказал ещё об этом – я ведь довольно щуплый парень, посмотрите, мне всего двадцать лет, а они рослые были, взрослые, на чекистов каких-то похожие. Я сам удивился, как мне одного удалось в снег завалить – я думаю, не ждал он такого. А тут он на меня идёт. Испугался, я думал, и Леру второй не отпустит, дёрнись она с места. Они так глядели друг на друга странно. Мне показалось, обменялись даже парой слов. Вот я и думал в снег выстрелить рядом и запугать его. Я в воздух не хотел стрелять. Мне с детства кажется, что пуля может упасть откуда-нибудь сверху, и…

В зале раздались редкие смешки. Слушал мало кто, большая часть народа снова потеряла интерес. Да и говорил Чарли не так громко.

– …Да, я хотел поэтому в снег попасть, он был-то от меня метрах в четырёх – но я спешил, я ещё боялся отчего-то, что пистолет не выстрелит, заклинит или с предохранителя не снят. А я откуда знаю, как снять? Я ж оружие только в кино до того видел или у полицейских. Вот выстрелил, пистолет дёрнулся, и ему в бедро пуля попала. Он опал на колени, я сначала не понял, что случилось, темно же. А потом он перчатку с руки снял, отбросил, закрыл ладонью ногу чуть выше колена, и ещё стал на бок заваливаться, я тут понял, что попал, и тогда же услышал топот – второй убегал по дороге, как раз туда, куда мы с Лерой идти собирались. К выходу из сада.

А раненый ещё и ныть начал, он до того вообще звуков не издавал, только дышал как-то шумно очень, когда упал. А теперь стонать стал, выпрямиться пытался. Говорит – «Вызовите скорую!». А как мы вызовем? Телефонов мобильных нет давно уже. «Тогда, – говорит, – пусть один к выходу бежит, а второй со мной останется, вы же пристрелили меня». Он напуганный был весь какой-то, хотя большой, лицо было у него бледное, даже доброе, как я потом подумал. А тогда я,..

Чарли подумал, что в тот момент просто хотел от него избавиться. Под снег закопать и там оставить. Данилевский совещался с соседями-адвокатами о чём-то, что, как казалось Чарли, вообще к делу не имело отношения. Чарли решил не искушать судьбу и не рассказывать о том, что характеризует его с дурной стороны. Ему же самому сейчас мерзко от таких мыслей. Значит, не надо. Значит, и мысли эти – не совсем правда, скорее, плод обстоятельств.

– Я, мы растерялись, стали договариваться, кому остаться, а кому идти. Решили, что Лера пойдёт. Она была легче одета, а к ночи холодало. И мёрзла она ещё быстрее, чем я, хотя самому было не жарко. Лера вскоре ушла, а я остался. Раненый охал от боли. «Перевяжи ногу!» – и как это я сам не догадался. Я думал, чем бы перевязать. У ботинок моих шнурки широкие, я думал, достану один и перевяжу. Начал уже выше раны ногу стягивать – а шнурок порвался. «Ремень есть?» – спрашиваю. «Да! да!» – «Что же раньше не сказал?» – «А ты спрашивал? Ты убить меня пытался, а что теперь?» – «Хочешь, чтобы добил, что ли? Я же случайно!» – «Да? Ну тогда помоги хотя бы». Он начал пальто расстёгивать, я вытянул ремень, но длина великовата была, конечно. «Есть иголка, нож, ножницы?» – спрашиваю – «Нет». – «Ну вы дурачьё, пистолет есть, а ножа нет». – «Погоди, ручка есть». – Он ручку протянул железную, я кое-как проделал дыру в месте, которое отмерил. Сильно ногу затянул. На мне рубашка была байховая, я рукав от неё оторвал, не раздеваясь, и место раны завязал. Пуля вроде неглубоко застряла, кровь на морозе не то чтобы сильно хлестала, но и не слабо. «Может, вас к дереву приложить?» – спросил я, – «Да вы уже меня приложили. У меня ж нога. Ногу выше надо. Дотащите до сугроба, я ногу на него положу». Я его к обочине дороги и подтолкнул. Там чуть-чуть совсем. Но больно ему так было. Я потом ещё пробовал за ногу тянуть, за здоровую. А потом больную ногу взял, чтобы выше положить, и как он заорал… вообще на шум должны бы люди сбежаться, но никого не было в саду, а может, просто боялись подойти.

Раненый лежал спиной на заснеженной дороге, а я стоял рядом, с ноги на ногу переминался, чтобы потеплее было. Я его спрашиваю – «А вы кто на самом деле? Что вы в парке делали?» – «Мы, – у него голос хриплый был, тихий, я не удивлялся, почему он в присутствии коллеги не говорил, – правда психологи, мы работаем в армии. Мы придумываем… наше начальство не… мы должны здесь быть, понимаете?» – он отдышался, тяжело, морозно, – «У нас задача такая: устраивать ночной опрос».

«А оружие тут причём, какой опрос?! – я был тоже не совсем в себе, – Кто опрашивает, ходит по остановкам, по улицам всяким, а здесь-то вам что делать, ночью особенно? Да ещё угрожаете, народ пугаете». – «Да что там пугать? Нам же ответы нужны, какая разница, пугать или нет? И потом, пугать даже лучше, мы же ищем тех, кто смелый». – «И много вы, кроме нас, так опросили?» – «За ночь обычно человек пять. А что?» – «Да ничего!! Угрозы с оружием – да сажать вас надо!» – «Кого посадят – это, парень, ещё большой вопрос».

Чарли хорошо помнил.

К нему тогда понемногу возвращалось обычное восприятие мира, и всё становилось ярким, совсем не тёмным, как должно было быть в безлунную февральскую ночь. Вокруг поляны был лес, ни единого светлого пятнышка – фонарей вокруг не было совсем. И главное: звёзды над тёмными деревьями. К югу и к западу, где сад примыкал к городу – город горел огненно-оранжевым огнём далёких улиц, домов и витрин, – звёзд было меньше. Всё же городской свет почти не мешал. Ясное, тёмное небо. Ни облачка, неясной дугой через небосвод прошёл Млечный Путь, а остальное пространство занимали звёзды, звёзды, звёзды.

Глаз выхватывал Орион среди отсветов на юго-западе, чуть южнее – Сириус. На северо-востоке, выше над горизонтом – Кассиопея. Но прекрасней всех были скопления. Альдебаран и Гиады на западе. А чуть севернее, среди клочка беззвёздной пустоши, – блестящие Плеяды. Небольшое тесное скопление Чарли помнил ясно, видел как сейчас, выстраивал из чёрных дыр в потолке над судьями звёздные кластеры, очертания созвездий. Сейчас, в суде, при свете, нужен был покой и отдых. Но не тогда. Тогда он боялся пропустить хоть немного красоты. Запрокинул голову, загорал под звёздами и смотрел на самый верх, в зенит, куда-то между Капеллой и Большой Медведицей. Бесчисленное поле звёздных звёзд.

«И вот вы пять человек нашли – и что с ними? Все отвечали?» – «Да, просто отвечали и уходили, – сказал раненый, – звать-то как тебя?» – «Чарли, и давайте на вы, пожалуйста», – «Да какое вы, ты мне в сынки годишься», – «Хамить не надо, с пистолетом разгуливал и пристрелить хотел. И что? Пристрелил бы?» – «Нет и не мог бы, у нас приказов таких нет и нет полномочий». – «И что те люди отвечали?» – «Ну, хотят или не хотят. Нам же ничего больше не надо. Отвечали и уходили… убегали…» – «Ха!, – я усмехнулся, услышав, как мои собственные ощущения находят подтверждение, откуда не ждал, – Боятся, значит? Правильно, вы на бандюков глуховских похожи или полицейских в штатском!» – «И часто вы видели здесь бандитов?»

В уединённом месте часто думаешь, что чья-то злая воля преследует тебя. Что злоумышленник может оказаться совсем рядом, даже если это нелогично.

Да, продолжал про себя Чарли, и отсюда наверняка пошли всякие суеверия о лесных тварях. Наши предки были куда мудрее нас, им не надо было придумывать вооружённых злодеев для того, чтобы оправдывать свои страхи перед неизвестностью. Они выдумывали свой страх сами и обрекали его в сказочные формы. Но что за дело судьям до таких подробностей?

– «То, что их не видел я, ещё не значит, что их нет», – ответил я. «Сегодняшний день подтверждает, что боялся я… мы боялись совсем не зря». – «А что так на девушку-то стрелки переводишь, сразу не я боялся, а мы? Чай, боялся побольше бабы своей, а?» – я вообще мирный человек, но у меня тогда возникло желание на ногу ему наступить – знаете, не как в трамвае наступают, а в буквальном смысле на ногу. Но он на снегу лежал и лицо от боли корчил, хотя хамил. «Прекратите», – просто ответил я, – «Скажите, как вам это в голову пришло? Что за опрос?» – «А, любопытствуешь?» – «Да скучно мне». – и тут он начал рассказывать – я не ручаюсь за точность слов, но попробую пересказать всю эту странную, на самом деле, историю. Вам вообще интересно?

– Нам интересно всё, – ответил судья в очках, который при Чарли ещё ни слова не сказал. Зал то слушал внимательнее, то отвлекался. Но связи с отдельными частями своего рассказа Чарли не ощущал. Начиналась метель. Темноту за окнами наконец разнообразил крупный снег.

III

– Идёт. Он так сказал: «Мы с коллегой работаем в армии уже лет десять. Знаете, эта работа довольно тяжёлая. Армия у нас добровольная, не то, что прежде, но люди туда идут такие, которым больше просто идти некуда. Знаете, много лет назад в этих местностях была призывная армия. Вот не изменилось ничего с тех пор, ничего! Раньше туда попадал хоть кто из тех, кто служить не хотел, и за их счёт остальные иначе вели себя. А теперь идут только те, кто хочет. За деньги обычно. А за деньги кто пойдёт? Вот из Керемана никто почти не идёт, в городе хоть какая работа, да есть, а в посёлках совсем ничего нет.

И вот, значит, ещё одно: раньше в армию можно было идти, чтобы обучиться защищать себя, оружием попользоваться. Да чёрта с два, карьеру сделать, офицером стать, бабу найти. А сейчас что? У нас оружия даже толком нет. Пистолетики да и только, автоматы даже только у какой-то горстки, у элиты – и всё под контролем строжайшим, не дай бог выстрелишь лишний патрон! А физическая подготовка? Нормативы старые, но офицеры-то сами не умеют ничего, и оценить ничего не могут, и от новобранцев не требуют. В частях некомплект, из бюджета нам спускают всё время одни и те же деньги, и у нас замкнутый круг. На что-то крупное не хватает нам, а на мелкие нужды как бы даже много. И мы бы покопили немного, а как накопить? И это я сейчас тебе не от себя рассказываю, а от всех, понимаешь?

И вот, раньше генералы, военные были на важных ролях в государстве, а сейчас они никто, у них нет даже доступа к председателю правительства, к директорам, к представителям в Совете Стран. Теперь военные чины стали хуже, чем полицейские! Это полицаи городские да, они в почёте, им квартиры и машины, а мы прозябаем в полуразрушенных городках в провинции – а недалеко от Глухова есть часть, знаете? Её годами разворовывают, бандиты там уже не просто начальство, они главнее начальства! И, что хуже всего, туда-то люди идти стараются, там нет ничего, но глуховские обеспечивают их жратвой и бабами в обмен на патроны и прочую… а-а!» – он махнул рукой и дёрнулся, с болью посмотрел на раненое бедро.

«Как зовут-то вас?» — говорю. «Юра я. Юра Витруш. Так и запомни. Я в одном городке на северо-западе размещался, на полпути где-то промеж Керемана и вала пограничного. Я оттуда и не выезжал почти. И вот мы там – пяток психологов – имели дело с таким, с чем и психиатрам редко сталкиваться приходилось. Постоянно пытались кончать с собой, например. И что, думаете? Они вели себя там, как девки последние, они даже себе вену порезать правильно не могли – и резали, резали, ножницами всякими резали! Да застрелиться бы уже могли, если б хотели», – Юра на ногу смотрел всё время, волновался, я уже беспокоиться за него начинал, сам замёрз, а ему-то совсем плохо, может, и правильно я его разговорил, хоть отвлечётся, – «А даже те, кто нормально вели себя, были все какие-то на самом деле ненормальные. Особенно меня пугали те, кто не обращал ни на что внимание, просто безразлично мир осматривал, как будто не было ни части, ни нас. Они говорили с нами так, что казалось – мы неписи какие в компьютерной игре. Типа, надо сказать какие-то слова, вот и говорят. Если что-то не срабатывает так, как они хотят, немного подредактировать слова, сказать их ещё раз. Они с таким безразличием ко всему относились!.. всё равно, чем питаться, чем болеть, когда и куда они вернутся. Многие из них равнодушно рассказывали мне про семьи, про любимых. «Я люблю её», – мог сказать мне один в ответ на вопрос, а интонация такая, как бы он говорил про яблоко, которое съел на днях. Он даже вкуса не помнит. А стоит ли упрекать, если у яблок вкуса-то нет?

А другие были некоторые нервные очень, которые всё боялись, что не вернутся, что что-нибудь случится. В армию брали с двадцати лет, когда-то брали раньше, кстати, но это очень мало. Боялись, что вот, заболеют они чем-нибудь – хотя у нас мало болели, какие-то нормы санитарные были же, обычно лучшие, чем там, где они раньше жили, и тепло было, и кормёжка кой-какая, и алкоголь, что таить, тоже помогает – боялись мелочей всяких, что с формой что-то случится, что сёржант будет недоволен, хотя сёржанты у нас люди хорошие, сами вечно боятся. Один рассказал мне, что похудел, а девка его толстая, говорит, не понравлюсь я ей, как вернусь. И были ещё другие, агрессивные, но их немного было, с ними специальные офицеры работали. Всякие были… и мы думали, что делать, мы же тоже люди, нам среди них жить.

Мы стали пытаться сделать так, чтобы была мотивация работать. Их же обучать надо, техника всякая, компьютеры. Пусть там больше теория, но они знать должны. А мы видели, что очень немногие усваивают то, чему их учат, большинство просто так время проводило, контроля не было, никого не увольняли, людей-то мало, как тут уволишь? Потом проблем не оберёшься. Кое-кто сам уходил. Но это очень редко происходило. Система давно работает, все уже знают на что идут. А долго они, как думаешь?»

«Идти отсюда до выхода минут сорок быстрым шагом», – ответил я, – «Потом ещё достучаться до кого-нибудь, найти, дозвониться – может, через час ещё они и приедут». – «А сколько времени?» – У меня не было часов, и у него, как оказалось, тоже. В час я и сам не верил.

«Вот, на чём я остановился? – он продолжил, – Мы думали, как справиться с этим, и начали проводить ночные опросы. Мы приходили в часть, ночью выхватывали кого-нибудь из солдат и приводили к нам. Мы звали обычно сёржантов с собой, они сначала очень злились, но потом мы стали рассказывать, зачем и что мы делаем, и многие из них поняли, помогали нам, даже сами вызывались. Мы солдат потом вели к себе в комнаты, мы даже не те комнаты использовали, где обычно проводятся опросы такие – помещений в части вообще было довольно. Мы их вели к себе в общежитие в комнаты гостевые – там тоже много пустых было – угощали чаем со сладким. Они не то что голодные, но кто не любит сладкого, даже ночью? И мы их спрашивали. Иногда было то же самое. Однотипное, очень печальное. Но некоторых нам удалось раскрыть, развести на разговоры.

Чтобы понял ты, я пример один приведу. Был у нас парень такой – высокий, худой, над ним посмеивались, но врезать хорошо мог. Робкий он был очень, он в двадцать три пошёл в армию. Ни разу с девушкой не был, любил одну очень, но утомил её и родителей её утомил так, что они его из посёлка хоть гнать были готовы. А его и защитить некому – друзей не было, отец умер пару лет назад, а мать была у него странная какая-то тоже, любила его, но боялась, что ли, редко даже заговаривала с ним. А ему самому было всё равно. И он тоже смотрел на всё безразлично, не общался, ничего не делал, просто отсиживал свой номер, ел и спал, ходил, куда вели, и всё такое.

И вот мы про него узнали и попытались больше узнать. Ведь семья нормальная была с виду, ничего такого, что иногда у нас бывает: наркотики всякие, знаете. Хорошая такая, простая семья. И вот что оказалось. Отец его первый раз женат был на девочке такой хрупкой очень, нездоровой, он мне фотографию показывал, хотя не видел её ни разу. Она умерла ещё до его рождения. И вот отец его чуть не всегда, когда матери дома не было, показывал ему фотографии, видео разные, у него очень много их было, как мы поняли: и бумаги электронные остались, и фотографий – многие тысячи, наверное. И о каждой у отца его было, что сказать.

И мы попробовали солдату этому внимание уделить. Никто ведь раньше даже не пытался так делать. Решили девушку ту и родителей к нам на несколько дней позвать. Подготовились, конечно. Не удивились, когда увидели девушку, на фотографию ту очень похожую. Мы его тоже подготовили, объяснили, что пусть он ей всё скажет и ни перед кем не стесняется, потому что правда на его стороне. Но и она тоже свободный человек, значит, и за ней правда. И они поговорили, и он немного поплакался потом у нас, а потом успокоился, почти стал нормальным. Мы ничего всерьёз не исправили, я думаю, но лучше же стало. Интерес появился, он не зря же в армию пошёл. Мы нашли, что его интересует, он учиться стал, остался вот потом у нас. До сих пор работает. Женился на беженке из Иолику, маленькой такой, которая к нам на санитарную работу поступила.

И мы так постепенно чуть-чуть атмосферу изменяли, мелочи в основном, и мне самому не верилось, что получалось. Но получилось! Но всё равно после двух лет почти все уходили, а потом приходилось сначала начинать, как будто здоровые растения выкапывали и снова сажали к нам больные семена. Но нет других семян. Вы уж простите, что я людей семенами называю. И мой коллега, Лёша, подумал – это он здесь был – а что, если поискать здоровые… ну, людей в городе, которые могли бы к нам пойти, в другие места пойти? А где их искать? Попробуйте к людям подходить на перекрёстке каком-нибудь – да нужна им армия! А тут, когда люди всего по двое – по трое, когда их мало, некого стесняться, нечего думать о квартирах и домах, о работе – вот тут мы пробуем найти. Мы же только недавно начали. Это очень странно, я знаю, но у нас не работают обычные способы. Я надеюсь, понятно». – Мне было интереснее, сколько же времени прошло. У него горло было совсем открыто, я к нему нагнулся, шарф поправил, и на груди тоже поаккуратнее сложил, чтобы не продувало. Но ему не надо было умолкать. Я хотел, чтобы он ещё говорил. Попытался оценить его слова.

«Но зачем оружие?» – спросил я первое, что пришло мне в голову. Он ответил. «Люди сразу убегают, понимаете? Они даже не хотят нас слушать. Если мы стоим где-то у дороги, они стараются не идти в нашу сторону, обойти. Они широкими петлями обходят нас стороной. Пугаются». – «А почему днём не подождать здесь же? Не так много народу». – «А что нам день? Днём будет то же, что и в городе. На нас будут странно смотреть, мы будем неинтересны. А сейчас мы хотя бы интересны. Мы вызываем страх, и раз не удаётся вызвать других эмоций, уже лучше вызвать такие». – «Так вы бы окружали людей, не давали им уйти, ладно… но стрелять-то зачем?» – «В воздух? Ну, чтобы знали, что оружие боевое. Столько всякие пластиковых сейчас и прочего, а настоящего оружия совсем мало. У нас вот есть, и это в какой-то степени символ важности, власти, что ли. Сам понимаешь». – «Ну и что вы получаете в ответ? Вы же людей хотите привлечь, зачем вам какой-то опрос?» – «Но вот опрос позволяет человеку в неожиданной обстановке обдумать, а если он хочет в армию, у нас уже всё готово, мы его можем отвезти к нам прямо ночью, показать всё, а потом можно даже обратно отвезти. Там, обсудить с родными, решить. А потом уже подготовиться – и к нам».

«И что, неужели вы серьёзно надеялись ночью? В парке?! Найти такого дурака?» – вспылил я, кричал практически. В конце концов, я чуть было его не застрелил, и мне очень…»

Чарли снова прервался. Он очень хотел, чтобы его невольный спутник был виноват. Хоть в чём-нибудь.

– …Очень хотелось, чтобы он продолжал рассказывать – его хоть от боли отвлекало. «Вы нашли хоть одного?» – спрашиваю. «Нет, конечно. Всего-то дней шесть назад начали. Это и должно занять куда больше времени». – «Да и не найдёте». – «Найдём, – твёрдо ответил он, – Нам много и не надо. Одного-двух. Мы двое работали в части, где две тысячи человек, и немалых результатов добились. Если найти ещё несколько человек, даже одного, кто мог бы повлиять на ситуацию изнутри». – «Ну найдите себе помощника, зачем сразу в армию человека тащить?!» – «Помощника?! Да кто ж нам такое позволит?» – «А пугать людей ночью с оружием – это позволят?» – «Да пока обходится», – не слишком уверенно сказал Юрий. «Мы ведь не делаем ничего противозаконного. А что мы такого сделали?» – «Незаконное лишение свободы, не слышали такого?» – «Да попробуйте докажите, мы же к вам даже не прикасались». – «Угрожали пристрелить, если убежим». – «И как докажете? Двум подросткам больше поверят, что ли, чем мне, армейскому психологу со стажем? Да уж…»

«И вот подумай ещё кое о чём, малец, – он продолжал, – Вообще когда стоит задавать вопросы? Когда тот, кому ты задаёшь вопрос, готов ответить и ждёт – тогда ответ может быть по расчёту, по анализу, не отражать правдивого мнения. Когда вопрос задать неожиданно, так, что от ответа не уйти – и тогда можно получить ненастоящую реакцию, резкие выпады могут обидеть или напугать. Самое лучшее – вовсе не задавать никаких вопросов. Намёками дать понять, что хочешь узнать. Но намёки тоже могут смутить человека, иногда хуже смутить, чем прямой вопрос. Коли не требовать реакции, как они поймут, что вообще надо реагировать? Значит, нельзя действовать даже намёками. Нужно просто дождаться, пока ответ придёт сам.

Но ответ может никогда не поступить».

Мы оба оглядывали дорогу – сначала только ту часть, куда убежала Лера, она изгибом уходила в лес метрах в ста от нас, и мы не видели, что там, дальше. Идти встречать было бессмысленно. Машина могла проехать по дорожкам, пусть и не без труда. Лера хорошо знала дорогу, коллега Юры, надо думать, тоже. Заблудиться они не могли. Отойди я за поворот дороги, за деревья, ни Юру бы не видел, ни дальнейшего пути – под деревьями темнее, да и дорога дальше продолжала петлять. Мы сначала глядели туда, где дорога появлялась из леса, прислушивались, нет ли других людей в округе. А потом стали смотреть и на дальний конец дороги с другой стороны поляны, откуда мы шли. Вдруг оттуда кто-нибудь появится. Юра замерзал. Из моей повязки сочилась кровь, снег вокруг чернел, и мне не хотелось следить, как расползается пятно. Я и сам замёрз, один из ботинок ведь был расшнурован, рукава ещё не хватало. Я думал закрепить ботинок чем-нибудь вместо шнуровки, но не удалось найти ничего подходящего.

«И если ответ нужен, если вопрос важен, то как не спросить? И здесь, ночью, мы устраиваем меньшее из зол – внезапный опрос, который пугает, от которого им не уйти, а нам легко скрыться. Нам нужен кто-то, кто и не попытается уйти, кто вместо испуга попытается подумать, понять, ответить. И, если ответ будет тот, который нам нужен, мы уж будем уверены, что он тот-самый человек. Потому что без смелости в нашем деле не обойтись. Всего один! Всего один может поменять очень многое, очень нам помочь». – «И всё же он будет там, среди всех других, на него будет влиять та же обстановка». – «Не обязательно. Если быть сильным, можно погоду поменять! Вот из нас пятерых трое тоже были против того, чтобы постараться, против перемен. Им тоже всё равно, они просто деньги получают, делают то, что инструкция требует. Но и они в итоге помогали нам немного, когда увидели. Пусть нам их не переменить – но мы примером докажем, значит, что наша задумка выполнима». – «Смельчаки! Что же коллега убежал сразу, как я выстрелил?» – «Не знаю… думаете, испуг? Да может быть. Храбрость штука разнородная, – он вздохнул, – и…»

IV

Он отвернулся от меня, посмотрел вдоль дороги, и я туда же глянул – ничего не было видно, но слышался скрип быстрых шагов по снегу. Лера шла быстро, как могла, в руке у неё был небольшой фонарь, который она включила сразу, как с ними поравнялась. Юра умоляюще смотрел на свет, чуть ли не с почтением. «Вы догнали Лёшу? Он знает, что со мной? Вы мне поможете?»

«Лёша ваш подлый трус и очень быстро бегает. Я его вообще не видела. Убежал. Я на улицу Ревина вышла, машин там нет совсем, я начала в дома звонить. Но там пятиэтажки, двери железные, звонков снаружи нет почти, а дверь открыть некому. Поискала, нашла открытую. Замок, видно, сломан. Бегала по этажам, звонила в квартиры. Обычно не отпирали, даже не подходили. Иногда подходили, спрашивали, кто. В одной открыли только, но у них телефона не было. Они адрес соседа дали, и мы через улицу пошли в другой дом. Зашли, разбудили их – он спали уже – и я позвонила в скорую. Долго объясняла. Они обещали забрать меня, чтобы я дорогу показала. Как сказала им, что огнестрел – говорят, вызывайте полицию. Я говорю – вызовите сами. Нет, говорит, не будем сами, вызывайте, потом скажите нам номер наряда, а мы потом только. Ну выезжайте уже тогда, – говорю им, а они отказались.

Я в полицию звоню, полицай какой-то, то ли пьяный, то ли сонный. Говорит, здрассте, что за дела, я объяснила. Выезжаем, говорит. Я номер наряда попросила. Нет, говорит, не имею права дать. Позвоните им, говорю, и скажите им. А куда – им? Ну, говорю, в скорую позвоните. Сама удивилась, что он согласился. Да, говорит, всё сделаю, как положено. И трубку бросил. Позвонила в скорую снова почти сразу. Говорю, вызывала полицию. А они мне – какой номер наряда был? Мне не сказали его, он мне как раз и нужен. А, пойду поищу – там женщина какая-то была, ушла на несколько минут. Вернулась, назвала номер.

Звоню в скорую – им никто не звонил, конечно, – диктую номер. Выехали. За мной, потом в парк поедут. И полиция с ними.

Приехали скоро, минут через десять. Ревина это неблизко, сами знаете, хотя можно было и побыстрее. Спрашивают, как в сад въехать. Говорю, ворота же есть, можно их открыть. А кто ворота будет открывать? Это врач меня спрашивает, мы вместе в фургоне ехали, я на койке сидела, а она на сиденье рядом, пристёгнутая. Джей, – она водителя спрашивает, – не знаешь, как в сад проехать? Да дороги нет, говорит, только через ворота на Садовой или здесь, на Ревина. А на Ревина ворота лет сто не открывали, там только калитка маленькая. Говорю, на Садовую тогда надо. Мы развернулись и обратно к центру поехали, к Садовой, которая к саду как раз выходила дальним концом. А дальше-то что, как открыть? Ну и что, если не откроете, – говорю, а я девушка терпеливая, сам знаешь, но уж и моё терпение к концу начало подходить, я ж помню, что вы тут мёрзнете, и была уверена, что ваш Лёша или как его там звонить не будет никуда. Говорю, не откроете – пойдёте пешком с носилками или просто дотащите на себе его! Кто ж виноват, что никто не знает, как ворота открыть. Так, – врачиха встряла – надо, значит, обратно на Ревина ехать. По пути полицейская машина поравнялась с нами. Водитель наш, Джей, открыл окно – а я ж вся мокрая после беготни, холодно – и начал их расспрашивать про ворота. А те говорят – сейчас администрация вся спит уже, никто не работает, будем замок ломать и ехать.

Ну ладно, до Садовой доехали. А там ворота в парк высокие, чугунные. Полицейские из машины вышли, подёргали их – а замок большой, тяжёлый, висячий. Джей им монтировку вынес, они побили его, побили – и ничего, петли крепкие, а замок вообще ничем не взять. Решили пострелять. С чего решили? Давно уж не стреляли, наверное, поиграться захотелось. Начали замок расстреливать. Пару обойм спустили, только народ разбудили вокруг – а времени было почти два ночи. Не помогло, конечно. Один полицейский и говорит – а погодите, сейчас за машиной сгоняю. Я не поняла, к чему он, а Джей и другой водитель машины чуть-чуть отогнали от ворот и стали ждать. Ждали несколько минут всего. Услышали свист электромотора на высоких оборотах. Гляжу в окно – несётся гражданская машина прямо к воротам. Дорога там расчищена была, её только дальше не чистили, после ворот. И влетает на полной скорости в ворота эти! Хороший электромобиль, довольно новый. Ворота покривились, петли, на которых замок держался, слетели. Полицейский немного назад сдал, на проезжую часть прямо, где с другой улицей пересечение. Там машину и оставил, вышел к нам, радостный, – я тогда ещё не поняла, чего он радуется. Они вместе ворота наружу открыли. Сначала полицейские поехали, потом уж мы. А дорога не чищена, просто утрамбована. Мы недалеко успели уехать – вы тут наверное не слышали. И полицейские скользнули на одном повороте, где дорога вниз ушла, и в дерево угодили. А мы по заледеневшему снегу сползли и в них впечатались. Поматерил их Джей, но в меру – полицаи есть полицаи.

Врачи пошли пешком с носилками. Джей и полицейские остались машину вытаскивать.

А я вперёд прибежала, чтобы узнать, что у вас тут».

Я обнял её и благодарил, а Юра лежит и брюзжит: «А нельзя ли побыстрее… а шла бы ты к ним обратно и поторопила… я помираю с этой ногой…» И сложно было винить его, несмотря на мороз и ремень, кровь хлестала, да и мороз был хоть не минус тридцать, но приличный.

Лера подошла к нему и сапог над ногой занесла. «Многоуважаемый Юрий, сначала пристрелить грозился, теперь претензии предъявляешь? Мы могли вообще тебя оставить тут без всего, к утру бы кто-нибудь да нашёл! Или собаки дикие с района, так хочешь, да?» Лера была усталая, недобрая. Я могу её понять, не скажу, что я чувствовал себя намного лучше, но моя злоба приутихла. Очень она резко вела себя. Может, тот, второй, от неё убегал, может, он что-то ей сказал перед тем, как я выстрелил? Вы её в свидетели тоже вызывать не будете? «Ну и что, – тогда она мне говорила, – что он тебе сказал? Он же вор! Просто ворюги, которые пытаются уйти от ответа. А чего второй убежал? Может он объяснить? Я уверен, что не может».

Нет, отвечаю, у них всё сложнее. Они и правда пытаются народ опрашивать.

«Да врёт он. Или вор, или больной на всю голову. А может, то и то. Какой нормальный вор будет в такое время народ поджидать?»

Юра тут чуть с места не поднялся. «Вот именно, какой нормальный вор?! Мы армейские психологи, я дружку твоему криворукому уже объяснил, – отвечал он, пытаясь глядеть с дороги на Леру снизу вверх, – И никого грабить мы не собирались, я в жизни гривенника не украл!»

Вскоре врачи появились, Юра пытался Лере рассказать то, что мне рассказывал, но она не очень верила. И зря, мне кажется, не верила, смысл ему был врать? Погрузили Юру на носилки, и мы все вместе его к машине понесли. Рану перевязали наскоро, химгрелки приложили, опасности жизни вроде не было. И мне ещё бинта дали, чтобы я ботинок свой замотал – совсем нога заледенела. На снегу пятна остались. Я хотел было полицейских дождаться, но врачи переубедили. Долго шли и тяжело, вчетвером носилки несли по скользкой дороге, да в темноте – не до болтовни. Машину свою полицейские к тому времени вытащили на дорогу чуть выше микроавтобуса скорой – лёгкая была машинка, да и скорая на несколько метров вниз укатила, как только препятствие исчезло. В двигателе скорой, видимо, что-то повредилось, Джею не удавалось его запустить. А полицейская была в порядке.

Пистолет я сразу полицейским отдал, они в бардачок бросили и там оставили. «Это же доказательство! Его пистолет! Хоть в пакет уберите или что у вас там, отпечатки же сотрутся!» – пытался объяснить я, но они всё отмахивались от меня. Вот те двое, что там у вас в конце зала сидят, Семёнов и Мирский. Юру аккуратно втащили на заднее сиденье полицейской машины. От тряски и тепла кровь пошла сильнее. Надо было спешить. Полицейские вызвали подмогу к воротам. Мы поехали обратно, Джей остался со скорой, чтобы дождаться ещё одной машины. Я времени не замечал, только сейчас полицейских спросил. Половина второго, говорят. Поздно уже. Мы полицейским начали рассказывать, что произошло. Лера в основном говорила, защищала меня. Но они мало слушали – прокуроры разберут, говорят, суд вас разберёт. Зато тот, кто вёл, – это Мирский был, по-моему, – нам про машину рассказал.

«Ну чё, не в курсе, что там за машина была, которой мы ворота ломали? А я скажу – сволочь одна, – он другое слово употребил, он вообще много других слов употреблял, – на наш райотдел жалобу подала прокурорам, а поганец со связями оказался, ей ход дали и у кореша моего лавку табачную закрыли. Ну, понимаете, о чём я. И вот, Тимофеев этот сволочара живёт у Садовой прямо, и вспомнил я, где он машину свою ставит. А теперь я её использовал для экстренных нужд и запротоколировал. Государство у нас ущерб компенсирует, но статьи расходной в бюджете нет, и за денежками надо в суд обращаться. А суд по такому делу состоится года через полтора. Судьи исками всякими завалены выше головы».

«Вот Тимофеич без машинки и остался», – усмехнулся второй полицейский, Семёнов. Да, так и сказал.

«Да новую купит. Богатая скотина», – откликнулся первый.

«Слышь ты там. Пристрели ещё в парке кого-нибудь месяца через два, мы к тебе ещё приедем».

«Хорошо», – покорно ответил я с дурацкой улыбкой. Было очень холодно, мне вообще было всё равно, куда ехать, лишь бы в помещение какое-нибудь. Хоть в тюрьму. Но повезли нас не в тюрьму. Леру довезли до дома, Юру на перекрёстке вытащили и посадили в другую скорую, а меня, как они говорили, в отделение доставят. По рации с кем-то связывались, но я ни слова разобрать не мог. Вместо отделения мы в сторону Района поехали. Сначала по Володарскому проспекту, потом свернули, они стёкла все с моей стороны затемнили и перегородку подняли, дворами какими-то ехали долго. Петляли, петляли, выехали сюда. Вывели из машины – темнота, снег, здание большое, кое-где окна освещённые. Ничего не сказали – как, что будет. Провели в какую-то дверь и в камеру посадили. Сразу ушли. Я уж думал, что меня в отделение доставили или в изолятор. Хотел спать прилечь, раз до утра всё равно ни с кем не переговорить.

Но уснуть мне не удалось. Скамейка жёсткая, хотя тепло было, согрелся, ногу отогрел. А потом полицейские снова пришли, грубо меня в коридор выволокли и ещё приговаривали: «Человека, значит, подстрелил? Ну вот будет тебе сейчас, получишь по полной программе! И мы из-за тебя ещё сидим». По-моему, злы они были больше как раз оттого, что сидели ночью в этом странном здании. В коридоре света не было совсем, только в камере тусклая лампа, и как вы тут живёте? Да это вам уже точно неинтересно, сами туда идите и смотрите, – так Чарли завершил свой рассказ.

V

– Весьма любопытно. Что думаете, коллеги? – спросил председатель.

– Небезынтересно, – внимательный судья в очках кивнул головой.

Судья, который писал в большую тетрадь, продолжал писать, практически не прерываясь. Иногда во время рассказа Чарли он вдруг поднимал глаза от тетради, смотрел на дальнюю стену и возвращался к тетради.

– Простите моего коллегу, – сказал председатель, следуя за взглядом Чарли, – он пишет роман. Да, он использует рабочее время, но нельзя отвлекать его. В семье его тяжёлое положение, совсем нет времени. Возможно, он создаст что-то более важное, чем наши суды. А судом пока мы займёмся. Прокуроры, вам есть что сказать?

Один из прокуроров в чёрном френче поднялся с места. Он был нетолст, низкого роста и с короткой стрижкой на правильной округлой голове. Обоим прокурорам Чарли дал бы лет тридцать пять-сорок. У того, кто встал, в руках была чёрная кожаная папка с испещрённым мелкими буквами листом бумаги. Всего одним. В листок он почти не подсматривал.

– Уважаемые судьи и гости! Подсудимый Чарли Волхов допустил грубое нарушение правил необходимой обороны. Как мы установили, около 23:00 по местному времени Волхов и его знакомая Лера Стерман проходили через дальнюю аллею Восточного сада. Там им встретились двое мужчин. Один из них выстрелил в воздух, второй задал вопрос. Несмотря на то, что в вопросе, по мнению Чарли, содержалась угроза, ранее опрошенный Юрий Витруш утверждает, что угрозы в словах его спутника не было. Мы не смогли найти второго мужчину, Алексея Иннокентьева, который скрылся с места происшествия, предположительно опасаясь за свою жизнь и здоровье. Обвинение считает, что присутствие Алексея и Леры Стерман на процессе не является необходимым и мы получили от участников событий все необходимые показания.

Чарли оглядывал ряды людей, к которым не мог оборачиваться, пока рассказывал судьям историю прошедшей ночи. Среди посетителей он вдруг заметил Леру. Лера! В зале было тихо, кричать ему не хотелось. Он попытался знаками, беззвучными словами привлечь её внимание. Она же знала, что он здесь! И притворялась, что его нет вовсе.

– Что вы посоветуете? – тихо и без особой надежды спросил Чарли у Данилевского.

Данилевский только поднёс палец к губам и отвернулся к прокурорам, которых все слушали очень внимательно.

– Мы установили, что подсудимый Волхов не мог знать, что выстрел не был холостым, поэтому не мог знать, угрожает ли ему опасность. Вместо того, чтобы ответить на вопрос, объяснить своё поведение или уйти, Волхов напал на Юрия Виртуша и сбил его с ног. Нападение не было спровоцировано. Затем, когда Юрий пытался подняться, Волхов выстрелил в него. Расстояние стрельбы составило около трёх метров. С такого расстояния нельзя попасть случайно. Поэтому нанесение телесного повреждения Волховым было допущено намеренно. – Прокурор остановился.

– Вот вы расписываете, а что было Волхову делать? – спросил судья. «Защитник, у вас есть какие-то вопросы к обвинению?

– Нет, ваша честь. – Чарли удивлённо уставился на Данилевского и уже в открытую обратился к другим адвокатам.

– Как, и у вас вопросов нет? – оба покачали головой. – Вы защита или молчаливая часть обвинения? Что это за процесс? Карикатурное судилище из плохих фильмов?

– Уважаемый подсудимый, успокойтесь. Если ваши защитники не желают задавать вопросов, я их задам. Сегодня ночью мы примем справедливое решение, я вам гарантирую.

– Сначала мы зададим вопросы подсудимому, – прокуроры были непреклонны.

– Хорошо, имеете право, – ответил судья и устало потянулся руками к краю стола.

– Итак, господин Волхов, – злобным голосом начал тот же прокурор. Он не садился, и спина его была вытянута в неестественно ровную струну, – Вы чёрт знает зачем пришли с подругой в ночной парк зимой. Этого факта я даже комментировать не стану, помимо того, что здесь явственно проглядываются некоторые нарушения принятых в Керемане норм общественной морали. И по ходу прогулки к вам обратились с просьбой государственные служащие. Они всего-то задали вам закономерный вопрос. Мы бы ещё могли понять, если бы вы просто уклонились от ответа. Что аморально, но терпимо с точки зрения закона. Но вы проявили агрессию. Вы напали на агентов государства! Да и какая разница, на кого! Вы…

– А почему вы всё время говорите вы да вы? – спросил председатель, – Разве Лера на кого-нибудь нападала?

– Лера, кстати, соучастница! – Прокурор был увлечён собственным голосом. Чарли ещё раз глянул в сторону Леры. Она сидела в пальто с густым меховым воротом чуть дальше к окнам в средних рядах и что-то листала. Чарли совсем не замечала и замечать не желала.

– Лера не нападала ни на кого. Не надо её вмешивать, – вмешался Чарли.

– А вас не спрашивают, – заметил прокурор, – Хорошо. Он напал. Он обманом толкнул человека на землю, что само по себе могло повлечь травмы на утоптанном, жёстком снегу. Он отнял оружие, хотя не имел права пользоваться оружием. Он выстрелил в человека, который не представлял ровным счётом никакой угрозы! Мы требуем признания подсудимым в умышленном нанесении вреда здоровью средней тяжести, назначить наказание в виде длительного тюремного срока, а также в виде принятия на себя обязательства добровольно выплатить компенсации государству стоимости лечения господина Виртуша, а также компенсации стоимости ведения этого процесса, транспортировки слушателей и участников, а также выплатить моральный ущерб всем заинтересованным сторонам! – Он выдохнул, но продолжал стоять.

– Я считал, что он представлял угрозу! Как вы можете так говорить? Я был напуган и не знал, что мне делать!

– Вы с Лерой могли убежать, как только заполучили оружие, – чуть мягче прежнего объяснял прокурор, – Вам уже ничего не угрожало. Но нет, вы остались и стреляли! Почему вы это сделали?

– Я же говорю. Страх. Нервничал. Рядом со мной была девушка, которую я обязан защищать.

– А защитили бы?

– То есть?

– А что, если второй, пока вы с пистолетом игрались и в ногу стреляли – и, кстати, наверняка выше целили, сами упоминали, что хрупкий, небось, пытались пистолет на уровне груди удержать и не сумели! – что, если второй в то время Лере нож бы к горлу приставил или пристрелил бы её? Нет, вы же не подозвали к себе Леру сразу, вы договорились с ней о том, что она поможет, рискуя собой, и она готова была рискнуть! Вы молчали, а она не знала, как ей поступить. Вы надеялись, что если Алексей нападёт на вас, она стала бы между ним и вами, закрыла бы вас своим телом! Так??

– Вот уж не надо про то, что я в грудь целил, я целился в землю, в снег я целился. Я уже ответил. Я попал не специально. Уважаемые судьи, это предположения несправедливые!

– Не забудем о том, что подсудимый Волхов процитировал, как госпожа Стерман называла полицейских полицаями – явно с целью дискредитации своей якобы подруги. Не забудем и о том, что подсудимый приписывал Лере, а не себе, жестокие наклонности в адрес пострадавшего в преступлении, и детально описал её попытку применить насилие в адрес раненого господина Виртуша!

– Прокурор, полегче, – заметил судья.

– Он не ответил на вопрос, – прокурор был непреклонен. – Он ждал, что девушка его защитит. Пусть отвечает.

– Отвечайте, – согласился судья.

– Да разве это важно. Как вы можете такое предполагать? И не говорил я о ней ничего плохого. Она дорога мне! Я люблю её! Она же здесь. Вот спросите её. Лера! Лера! – Он повернулся к ней, но она его всё равно не видела. – Скажи им! Скажи, что ситуация была критическая, ты же защищала меня, всё объяснила полицейским, ну объясни им тоже! Или они не хотят тебя спрашивать? Так пусть спросят! Пусть знают, если не уверены!

Лера притворялась незаметной наблюдательницей. Люди смотрели, куда показывает Чарли, но в центре зала сидело несколько молодых девушек и никто не знал, на кого именно следует обратить внимание. Чарли не стал уточнять.

– У него спрашивают про одну определённую ситуацию, а он ссылается на любовь. Это низко и бесчестно. На наш взгляд, это подтверждает нашу позицию, – заключил прокурор.

– Присутствует ли Лера Стерман сейчас в зале? – спросил судья.

– Нет, – Данилевский шумно отодвинул стул, поднялся с места и заговорил голосом столь решительным, как если бы эта часть дела была самой важной, – Леры Стерман в зале нет. Я знаю об этом точно, потому что она – моя дочь.

Адвокаты не двинулись с мест, они знали. По залу прокатился ропот недоумения. Как только Данилевский сел, Чарли потребовал объяснений.

– Скоро решение будет принято, и вы получите все необходимые пояснения, – ответил ему Данилевский.

– Зачем вы лжёте суду о том, что Лера присутствует в зале? – спросил председатель у Чарли.

– Она же здесь! Давайте я вам точно укажу. Вы, наверное, не понимаете… он лжёт, не я!

– Моей дочери в зале нет! – твёрдо и громко перебил его Данилевский.

– Вы лжёте суду, господин Волхов. Очень жаль. Я лишаю вас слова. Скажите спасибо, что мы не приводили вас к присяге. Иначе вас сейчас привлекли бы к суду ещё раз.

– Куда уж дальше? Вы судите меня за какое-то безумие. Вооружённые люди в ночном парке пугают людей и угрожают им оружием, требуя ответов на абсурдные вопросы! Вы устраиваете судилище ночью и не даёте связаться с родными и друзьями! Моя девушка здесь и не хочет называть себя! Почему?!

– Потому что вы, господин Волхов, – наставительным тоном вмешался прокурор, – преступник, антиобщественник. От вас веет духом – нет, вовсе не бунтарства, мы признаём, поддерживаем студенческое свободомыслие! Но вы ведёте себя как закоренелый уголовник, применяете насилие, лжёте, а потом утверждаете, что всё случайно получилось, что вы вовсе не лгали!

– Прокурор, поспокойнее, – председательствующий судья зашуршал бумагами, выпрямился на стуле с высокой спинкой. Зал утих, – Мы рассмотрели все обстоятельства дела. Чарли было начал рот открывать, но и Данилевский, и судья остановили его недвусмысленным жестом.

– Для вашего же блага, – сказал Данилевский.

– Вы её отец!? Правда? – спросил Чарли. Судья с тетрадкой с большой неохотой оставил несколько последних закорючек и перестал писать.

– И пришли к выводу, что действия Юрия Витруша и Алексея Иннокентьева вчерашней ночью в Восточном Саду не являются правомерными. Господа Виртуш и Иннокентьев не действовали как государственные служащие и не пытались ссылаться на свой статус служащих ни до, ни в процессе нападения. Поэтому суд не может рассматривать правонарушение против них как преступление против государства.

То обстоятельство, что боевой служебный пистолет, принадлежавший Юрию Витрушу, был использован неправомерно и в неслужебной обстановке, говорит о том, что сам Юрий Витруш фактом выстрела в воздух и угрозами допустил нарушение закона. Суд решил, что подсудимый Волхов не имел оснований предполагать, что выстрел был холостым, а угроза его жизни и жизни госпожи Стерман – неосуществимой. Опасаясь за свою жизнь в незнакомой обстановке, он пытался защищать себя доступными ему средствами.

В связи с этим суд полностью оправдывает господина Волхова и снимает все обвинения. Господин Волхов, вы свободны, – председатель закончил чтение и вновь развалился в кресле.

Прокурор, который по-прежнему стоял на месте, равнодушно пожал плечами и начал собирать в портфель бумаги. Второй последовал его примеру. Бодрый секретарь Павел принёс Чарли на подпись несколько бумаг: от права на апелляцию отказываюсь, от имущественных претензий отказываюсь, претензий к суду и участникам процесса не имею, с приговором ознакомлен и прочее в том же духе. Все подписанные листы Павел, вопреки протестам Чарли, забрал себе.

Полицейские распахнули двери. К выходу потянулась вереница людей.

Данилевский тоже начал собираться.

– Вы обещали объяснить.

– Я правда её отец. У нас разные фамилии, потому что она взяла фамилию матери. И мы не знакомы, давайте уж познакомимся. Меня зовут Павел Юрьевич, – Он подал Чарли руку, и Чарли подал свою – бледную и немного, неведомо от чего дрожавшую.

– Моя дочь про вас очень мало знает, как оказалось. Я просто пытался понять, как можно познакомиться с вами поближе, в какой-нибудь настоящей ситуации. Как проверить вас? Стоите ли вы того, чтобы самое дорогое существо в моей жизни тратило на вас своё время? Конечно, Лера обычный человек. Но для меня она – всё. Мои дети – всё. Поэтому я договорился участвовать защитником. Надо было увидеть вас, послушать вас. Немного узнать. Простите мой замысел о том, чтобы Лера сидела в зале и не была самой собой. Так было нужно. Нельзя было привлекать её к участию, это бы затянуло дело, а исхода лучшего и ожидать не приходилось. Для твоего же блага, – он внезапно перешёл на «ты».

– Но зачем? Мы же любим друг друга!

– Слишком громкие для твоих лет слова.

– Но это правда!

– Я так не думаю. То, что случилось между вами, произошло случайно. Ты ухаживал за ней. Из всей той нежности к миру, что переполняла её сердце, она нашла ту нужную толику, которой ты был мил. Это случается, но этого недостаточно. Это ещё не любовь.

– Но я!…

– И это не настолько важно. Я не знаю, правду ли ты говоришь. Тебе судить. Но нельзя пользоваться любовью для оправдания чужой лжи. Её лжи самой себе. Спросишь, к чему тогда весь спектакль? Далеко не всё здесь – спектакль, верь мне или нет, но были события, которые случились на самом деле. Мне просто требовалось оказаться в нужное время и в нужном месте. Как мне удалось? Отдельный вопрос. Я потому столь высоко ценю своих детей. Даю им всю свободу, которую пожелают. Они сами учатся себя ограничивать. Сами идут ко мне, когда им нужна помощь.

– Я насмотрелся уже на умных родителей, – возможно более презрительным тоном сказал Чарли, – Хватило.

– А, забыл, ещё я не уважаю твоих чувств. Ты насмотрелся на неумных родителей. Я, может, тоже неумный родитель. Но у меня нет права допускать ошибки. Тебе не понять. Слишком многое поставлено на кон. Лера!

Пока редкие зазевавшиеся посетители покидали зал через те же двери и тот же тёмный коридор, по которому его сюда вели, Лера сидела и листала какой-то журнал. По зову отца она подошла к месту, где те всё ещё сидели.

– Чарли. Извини, – Она взяла его за руку, – То, что случилось, было необходимо. Серьёзно. Я сомневалась, а сомнения никогда не бывают в пользу…

– Мы могли бы обсудить всё. Ты могла бы рассказать, что тебя тревожит. Всё ещё можешь! Эта чепуха может в любой момент закончиться. Я понимаю, что происходит, но такое бывает у всех, не надо делать поспешных выводов, не надо доверяться всецело…

– Он мой отец. Кому ещё мне доверять больше, чем собственной семье?

– Ты же доверяла мне!

– Да. Но не так. Извини, Чарли.

– Как вы сделали выводы? И что за выводы?

– О выводах ты, Чарли, сам поймёшь скоро, и это не мои выводы, это её выводы, ей и решать, объяснять тебе или нет. А основания… подумай сам. Если ты правда умён, сам догадаешься, где искать ответ и стоит ли тратить время на поиски.

В зале никого не осталось. Посетители уходили в спешке. Пара забытых перчаток валялась среди скамей. Чарли устал. Ночь была слишком долгой.

– Пойдём, – попросил Данилевский. – Всё закончилось.

Они углубились в тёмный коридор. Где-то за ними погас свет и захлопнулись двери, щёлкнул ключ в замке. Чарли не оглядывался.

VI

Помещение, куда они прошли, было похоже на институтский вестибюль. Старое, полуразвалившееся советское имущество. Ряды обесцвеченных железных вешалок в гардеробе, которым давно никто не решался пользоваться по назначению. Обветшалые доски. Устланные остатками деревянных панелей стены не защитили вестибюль ни от воды, ни от холода, ни от старости. Сколько лет назад построено здание? Сто пятьдесят? двести?

Наверняка с тех пор предприняты были немалые усилия, чтобы заменить худшее и восстановить лучшее, но это не слишком помогало. Старость не обратить. Полумеры работают в пятьдесят, даже в сто, но не более.

Проход к дверям с угловатыми ручками преграждало большое зеркало в полный рост, висевшее на одной из боковых стен. Чарли и Лера увидели себя. Зеркало вековой давности – оно потускнело, местами почернело, но на нём не заметить было ни трещинки, ни скола.

В зеркале был Чарли: невысокий, довольно щуплый молодой человек с неестественно бледным лицом, аккуратным, не то чтобы красивым, но и не отталкивающим: острый подбородок, аккуратные глаза, тонкий нос, нахмуренные брови. И Лера. Настоящая красавица, по крайней мере, на взгляд Чарли: идеальный овал лица, та же природная бледность, благородные черты, светлые волосы, тонкие губы и крупные, прекрасные, иногда жестокие и непримиримые, а сейчас готовые расплакаться глаза, которые Чарли любил особенно. Неловкое молчание. О чём здесь скажешь.

Лера была ровесницей Чарли, они родились с разницей в какие-то пару месяцев. В Керемане тогда, лет двадцать назад, рождалось довольно много детей, не то, что в нынешние времена – но кто мог объяснить, отчего меняются пристрастия взрослых и с чего им вдруг приходит в голову начинать чужие жизни?

Отец Леры, наконец, закутался в большой белый шарф, подошёл к ним, взял Леру под руку. Чарли открывал двери, а они проходили. Отец Леры показывал дорогу. Перед ними расстилалась устланная бетонной плиткой площадка, а по сторонам от неё вниз спускался ряд ступенек. Он по-прежнему не понимал, где происходит дело. Метель стихла, была видна широкая площадка, деревья, заборы, ещё деревья, какие-то невысокие строения. Но огней совсем не было.

Это Северо-Восток. Разрушенный Район. Он обернулся на восьмиэтажное бетонное здание позади, которое теперь напоминало Чарли технический университет или НИИ из старых фильмов: длинное строение с крупными окнами. Архитектурных изысков не было совсем. И он не мог понять, с какой же стороны проходил суд. Освещено было всего два окна на втором этаже. Куда делись люди, как они доберутся до города? Впрочем, Северный район должен был быть где-то недалеко: тут, как и в парке, виделось далёкое сияние городских огней с краю, на западе. Они могли доехать туда на автобусах или машинах. Времени прошло немало, сейчас никого уже не было видно. Везде вокруг на фоне звёздного неба высились неясные силуэты полуразрушенных бетонных коробок. Полвека назад здесь кипела оживлённая жизнь. Жилые дома, школы, улицы. Остался один лишь суд.

Не доходя нескольких шагов до ступенек – там, дальше, стояло несколько машин – отец Леры остановился. Чарли с Лерой шли рядом, не говоря ни слова, и тоже остановились.

– Вот твоё наказание, – сказал отец Леры и показал на небо.

Метель совсем стихла.

Как и шесть часов назад, на небе виднелось множество звёзд. Луны не было. Небольшая синяя вспышка притянула глаз Чарли где-то у западного горизонта, где высились силуэты громадных разрушенных зданий, – они с Лерой так далеко сюда никогда не заходили, – но не архитектура занимала Чарли, потому что сейчас перед его глазами взрывались звёзды.

Каждая вспыхивала и превращалась в равномерно расширяющееся облако, которое быстро тускнело, превращалось в синеватую туманность. Туманности состояли из двух половинок, двух свёрнутых лепестков цветка. Цветы вихрем распускались, и рассеянные частицы стремительно исчезали во тьме.

Облака были разными по размеру. Размер, похоже, зависел от удалённости звезды. Иногда вспыхивали довольно крупные, в восьмую часть лунного диска, а то и в четверть: это были ближние звёзды. Остальные исчезали сотнями небольших вспышек в секунду – случайно, равномерно, по всему небу. Далёкой сверкающей россыпью пропал из виду Млечный Путь. На востоке громадным, равномерно расширявшимся оранжевым газовым шаром разорвался на части Юпитер, шар заволок полнеба и растаял. Ровный белый след остался там, где должен был быть Нептун. Марс превратился в фейерверк разлетающихся обломков. На западе в белесом газовом облачении погиб Уран.

Последняя точка света: Сатурн полнел медленно, неохотно, но тоже обратился в космическую пыль, и на какой-то миг казалось, что видны кольца – или тень колец на растущей планетарной туманности, великолепного дымчатого кольца из вещества, что составляли облака и океаны. В центре, наконец, вспыхнуло яркой вспышкой ядро, разлетелось на миллион звёзд, и эти звёзды растаяли, как все предыдущие…

На обездоленном небе не осталось ничего.

Кроме беспредельной пустоты.

Чарли стоял с запрокинутой головой, не замечая ледяных ветров, которые навевали редкие снежинки вглубь шарфа.

Лера под руку с отцом шла в сторону одной из машин. Чарли было пошёл за ними, но отец Леры обернулся. Он говорил довольно громко, рядом всё равно не было ни души. Машины были пусты.

– Моя дочь не была уверена в тебе, и я помог ей принять решение. Скажешь, я перестарался? Но что может быть важнее? Она же моя дочь.

Чарли остался на месте, пока они сели в одну из машин, которая засияла яркими огнями, уехала в сторону и скрылась из виду.

Пока на небе вновь вспыхивали звёзды, Чарли сидел на заснеженной скамейке и смотрел себе под ноги.

Мирский и Семёнов подошли, когда солнце едва намекало на предстоящий восход. «Пойдём», – сказал один из них. Чарли не шелохнулся. Они схватили его, холодного, за локти и поволокли к полицейской машине. Чарли успел разглядеть острые силуэты заброшенных зданий на востоке. Его быстро втащили в полицейскую машину и затемнили стёкла. Закрыли и затемнили перегородку, отделявшую пассажирские места. Кровь на кожаных сиденьях почти высохла. Его привезли к улице, где он жил, и выпустили.

* * *

Прошёл месяц, и одним поздним вечером Чарли возвращался от друзей, немного навеселе и не слишком довольный собой. Возможно, было уже за полночь, но Чарли не носил часов. На перекрёстке Садовой и Пречистенского – почти в самом центре тихого в поздний час города – Чарли встретился человек с папкой в руках. Человек подбежал к нему с немалым энтузиазмом и вопрошал: «Не хотите поучаствовать в опросе?». Голос показался ему знакомым. Это был Павел, секретарь, встретивший его в суде месяц назад. Папка была прокурорская.

Чарли отшатнулся от него, будто от мертвеца, и быстрым шагом направился к себе домой.

– Я дошёл, и мне даже не хотелось открывать дверь. Я знал, что отец уже спит, и всё равно упорно звонил в дверь, чтобы он пришёл и открыл, – Чарли больше нечего было сказать, и он оглядел собравшихся.

– И что? На том и завершилось? – спросил его Джордж. Сонная Салли, полузакрыв глаза, отдыхала на его плече, но внимательно слушала.

– Обычный многоярусный человеческий идиотизм. Такое случается сплошь и рядом, – заметила Салли, зевнула и обняла Джорджа ещё крепче.

– Я обсудил с отцом про то, стоит ли подавать жалобы на использование нейроманипуляций и запрещённых технологий, но с нашими полицаями он мне посоветовал не связываться, – ответил Чарли.

– Но суд, люди, которые там были? Они же были настоящие. Да?

– Думаю, да. А кто сказал, что суд там, в Районе, не был настоящим судом?

Все с удивлением повернулись к Чарли.

– Разве наши обыденные суды, отчёты о работе правоохранителей не вызывают никогда странных чувств? Может, и есть такой суд.

– Но ты хотя бы нашёл строение, где был суд?

– Нет. Но я ещё буду искать. Когда-нибудь. Район очень велик. Да и что там за дела мне теперь?

– А что Лера? – спросил кто-то.

– О Лере я больше ничего не слышал. Она всегда была особенной девушкой… что же, и ушла она тоже особенно. Не забыть. Разве это не ценно само по себе?

Джордж смотрел на Салли, которая притянула к себе большую алую подушку, прилегла и теперь потягивалась на ней в тусклом свете. За окнами не сдавалась последняя мартовская метель.

Разделённый улицами на сотню фрагментов тротуар длиной около 15 км — не лучшее место для двухчасового мероприятия в холодный февральский день. Длинная, рваная на куски цепочка не даёт ощущения единой акции. Группы вокруг редких "важных персон" вряд ли справятся с задачей координации на больших расстояниях. Насколько впечатляюще будет смотреться, например, для автомобилистов цепь стоящих спиной к дороге людей, которые или взялись за руки, или держат редкие плакаты? Насколько уверенным будет протестный эффект от мероприятия, где нет возможности для выступлений, для принятия каких-либо заявлений?

Флэшмобы и хороводы вокруг московских улиц не заменят политических акций, таких, как митинги и шествия. Да и конкуренцию с путинскими митингами никто не отменял. Протест, который должен становиться более решительным и опасным для властей, решимость свою теряет.

"Белый круг" называют попыткой повторить "Балтийский путь" 1989-го года, во время которой жители Литвы, Латвии и Эстонии 600-километровой живой цепью соединили Вильнюс, Ригу и Таллин. Почему-то забывают при этом, что Путь, например, проходил не зимой, а 23 августа. И сопровождался многотысячными митингами в городах-участниках и других городах Союза.

Идея о том, что "Белый круг" не требует согласования, у московской полиции вызовет разве что усмешку. Любых троих взявшихся за руки (или стоящих рядом) людей полиция может без зазрения совести забрать в ОВД и привлечь за проведение несанкционированного пикета, если хотя бы у одного из троих будет плакат или другая наглядная агитация. Обычным участникам беспокоиться не о чем. Но формат проведения акции позволит легко находить в цепи именно тех политических активистов, которых задержать необходимо. В частности, для того, чтобы усадить их в изолятор на Симферопольском суток на 10-15 и исключить их участие в более решительных протестных мероприятиях, намеченных на 4-5 марта.

Единственный плюс в "Белом круге" я вижу для себя как для фотографа. Если придётся февральским днём обойти всё Садовое, замёрзнуть точно не получится.

Возможно, формат акции будет изменён: маршрут шествия 4 февраля без проблем сократили вчетверо уже тогда, когда на него подписалось много тысяч человек. Заодно следовало бы прояснить, кто именно отвечает за группы митингов в Facebook и Вконтакте. Десятки тысяч приглашённых пребывают в полной уверенности, что эти группы представляют согласованное и выверенное мнение организаторов прошлых митингов. Что не всегда соответствует истине.

Источник: блог на сайте Эха Москвы

4 февраля в центре Москвы состоялось шествие за честные выборы, которое завершилось довольно непродолжительным из-за морозной погоды митингом. Холод, которым нас пугали, среди множества единомышленников оказывается совсем не так страшен.

Начну с фотографии Михаила Кригера («Солидарность»), которой на Эхе не было.

Шествие, несмотря на непродолжительность, действительно удалось разделить на разные колонны: от неорганизованных общественных активистов экологических и районных организаций до идущих стройными рядами анархистов, которые жгли фаеры и утверждали, что честных выборов не бывает вовсе.

Честные выборы в России — чистая доска.

Провокационных плакатов с каждой акцией становится всё больше.

Анархисты жгут и против выборов, и против Голиковой.

Из всех колонн анархистская была самой яркой: националисты в этот раз были значительно скучнее.

Колонна левых сил была просто очень красной.

«Русская нация — свобода, справедливость, солидарность». Так целиком читалась растяжка националистов на шествии.

О танцах.

«Яблоко» приняло в свои ряды активистов «Демократического Выбора».

Культура, как утверждал мужчина с рисованым образом на шесте, совершенно не представлена на митингах. А должна бы.

«Свободу политзаключённым!»

ПАРНАС в лице РНДС Касьянова и Республиканской Партии Рыжкова двигались в одной колонне с «Солидарностью». Но разделение было заметно и без флагов — прежде всего из-за того, что молодёжи на половине «Солидарности» было гораздо больше.

Нас поддерживают с балконов соседних зданий.

Илья Яшин управляет «оранжевой» колонной.

В колонне «общественных активистов» плакаты имелись самые разные.

Общий взгляд на Болотную.

Алексей Кнедляковский и (дальше) Анастасия Рыбаченко во главе колонны «Солидарности».

Активисты «Солидарности» Константин Янкаускас и Всеволод Чернозуб.

На Болотной собрались в общей сложности более 100 тыс. человек. Несмотря на то, что согласование было получено только на 50 тыс. (да никто и не ждал сотни тысяч в такой мороз), мероприятие прошло организованно и без серьёзных инцидентов.

То, что москвичи готовы выйти на акцию протеста даже в такую погоду, безусловно, обнадёживает. Немного больше решимости и единодушия — и на пути протестного движения не останется препятствий.

Плакаты и флаги, которыми пестрел митинг, представлены на следующих фото.

Шлем и мигалка.

Владимир Рыжков объявил со сцены о том, что с московскими властями достигнута договорённость о свободном проходе с Болотной во всех направлениях. На выходе с площади образовалась давка: на шествии и митинге подобного не наблюдалось.

Молодой человек не стал ждать и перелез через ограждение Водоотводного канала. Стоявшее неподалёку судно на воздушной подушке МЧС (Хивус-6) следовало за ним по льду канала, пока он не перелез через ограждение обратно в толпу.

На фоне башен Кремля антипутинские плакаты смотрятся лучше, чем на любом другом.

Последние митингующие покидают площадь.

Следующая акция запланирована на 26 февраля.

Пост на Эхе рекомендуется к ознакомлению и распространению — позже сегодня я вывешу его здесь с незначительными изменениями. Здесь же собраны менее «официальные» фотографии (хотя вы знаете, что к «официальным» я отношусь без доверия, а яркость и спонтанность предпочитаю хорошо поставленным кадрам, коих всё равно не умею делать).

Немного фоток из колонны «Солидарности».

Самые разные плакаты и лозунги.

Продолжение «Солидарности».

Хивус-6, на котором МЧСники следили за вылезшим за ограду парнем. Его фото тоже на Эхе.

Утиный митинг.

В Калифорнии очень хорошо, и в Израиле, где я сейчас, — тоже. Так что времени на подробные описания в этот раз не будет. Гулял я обычно по холмам, надеясь на хорошие виды города. Обычно видел лишь хорошие виды окрестных домов. И только изредка — самого города.

А в начале будет единственная звезда Голливудского бульвара, которую я сфотографировал — замечательный актёр и человек Майк Майерс.

Да, у меня день рожденья, поздравления не нужны, нужно сладкое! #мальчикилюбятсладкое и нужно тепло.

Ольга rise_rebel внесла в первую часть сборки наибольший вклад…

…да, в первую часть, потому что одного вечера не хватило.

Коробка и то, что уже успели собрать.

Небольшую технику собирали Вера kichanova и Марина @rumspringa.

Вот так эта штука выглядит в третьем эпизоде Star Wars.